Декабристка
Decembrist *
Тема ===> Кино ===> Фильм
Декабристка facebook.com
история:
Декабристка

4 февраля 1951. Актовый зал Иркутского областного суда заполнен до отказа, распахнуты окна, двери, люди сидят на балконах, подоконниках, взобрались на деревья. Идет судебное заседание. На скамье подсудимых - 47-летняя Зинаида Григорьевна Левицкая.
- Признаете ли Вы, что работая 2 года в Иркутском областном суде заведующим секретариатом, незаконно освободили из лагерей 240 политических и 170 уголовных заключенных?
- Да, признаю.
- Почему вы это делали?
- По зову души и сердца. ...
……..

Архив Иркутского областного суда размещался в огромном зале. Дела стояли на стеллажах в несколько ярусов. Они хранились здесь с 1917 года. За тридцать лет собралось около 900 тысяч дел. (Городские и районные суды имели свои архивы.)
— Память Вам не изменяет? — спрашиваю Зинаиду Григорьевну Левицкую.
— Как заведующая канцелярией областного суда, — отвечает она, — я вела отчётность. Ну, а такие цифры невозможно забыть. До сих пор помню, например: в 1913 году в Александровском централе, где до революции сидел Дзержинский, размещалось 400 человек. А в 1949 году, когда я поступила на работу в Иркутский областной суд, в централе сидело до восьми тысяч заключенных.
В архиве царила неразбериха. Председатель Иркутского областного суда Степан Иванович Баев поручил Левицкой навести порядок.
— Всё началось с жалоб, — вспоминает Левицкая. — Я обратила внимание, что жалобы заключённых, осуждённых «тройками», «двойками» и Особыми совещаниями, вообще не рассматривались. И стала читать дела, на которых стояли штемпели «хранить 50 лет», «хранить 100 лет», «хранить вечно». Например, медсестра Алла Кушнир проходила по делу «отравителей» Горького. Инженер-строитель якобы специально допустил перекос фундамента... Помню дело учетчицы на шахте. Ее обвиняли в том, что она не донесла о вредительстве: бригада проходчиков недовыполнила план. Перечитала дело от корки до корки: больше ничего!

Семьи в то время были многодетные. Читаю дело, а там — пятеро, семеро детей. Каково им будет, сиротам?.. Плакала я над каждым делом. Помню, кавказец писал на клочке бумаги: «Я был пастух, я украл один овечка, мне дали десять лет, у меня семь детей...» Заключенный — помню его фамилию — Ткаченко писал: «Я инвалид войны, работал на элеваторе, унес в карманах муку, мне дали десять лет...»

Многие из них сроки свои уже отбыли. Они должны были освободиться в период между 1941 и 1945, но пришло указание «в связи с военными действиями задержать...» Им, это касалось прежде всего осужденных по 58-й статье, добавили еще по десять лет.

Левицкая скоро убедилась, что Баев подписывает бумаги не читая. И наступил момент, когда она решилась. Это произошло примерно полгода спустя после поступления на работу. Зинаида Григорьевна села за машинку, отпечатала в одном экземпляре определение коллегии о сокращении срока одному из заключённых, вложила листок в стопку других определений и подала Баеву на подпись. И тот подписал.

В секретной части облсуда поставили гербовую печать. Потом Левицкая собственноручно положила определение в конверт, написала адрес лагеря, отнесла конверт в экспедицию. После этого бросила дело в печь...

Зинаида Григорьевна проработала в облсуде с августа 1949 по ноябрь 1951. И каждую неделю подавала на подпись Баеву отпечатанные ю «определения».

— Среди множества определений, которые Степан Иванович подписывал через день, «мои» просто терялись.

Самой большой трудностью было подобрать подходящую статью уголовно-процессуального кодекса, обосновывающую то или иное освобождение. Каждое дело требовало своей статьи. Для человека, не имеющего юридического образования, задача почти головоломная. Нужно было также постоянно скрывать свою работу, таскать дела домой, чтобы сжечь их в безопасной обстановке.

— Первое дело, которое привлекло моё внимание, было дело колхозницы по имени Агриппина. Девка была, видать, озорная. Выкинула какой-то фортель, а ей бабы говорят: «Ой, Гапка, Сталина на тебя нет!» «Пошел этот усатый на...» — сказала Гапка. Так в деле и было: три точки... Не дала я Гапке «червонец» досидеть!

Никто из освобождённых Левицкой даже не пытался вернуть конфискованное имущество. После ужасов лагерей людям вполне хватало дарованной свободы.

5 ноября 1951 к Левицкой обратился судья Кировского района Иркутска:
— На каком основании коллегия освободила закройщицу Ш.?
— А что случилось?
— Ш. требует вернуть ей конфискованный материал. Утверждает, что это материал заказчиков, ей нужно с ними рассчитываться.
— Я поняла, отчего так разволновался судья. Цены на конфискованное имущество обычно проставлялись мизерные. Работники судов, в том числе и нашего, не стесняясь, ходили по кабинетам, перечисляли, что там, в списке, предлагали, звонили родственникам, знакомым. Тут же собирали деньги. Едва ли судья стал сомневаться в справедливости освобождения Ш., если, бы мог доказать, что конфискованный у неё материал продан через комиссионный магазин по настоящей, а не фиктивной стоимости. «Возьми машину, привези дело Ш., разберёмся», — сказал Баев. Какой там привези! Дело Ш. давно сгорело в печке. Но делать нечего. Я поехала в Кировский нарсуд...

У меня была возможность оправдаться. Но в этом случае пострадала бы секретарь Кировского нарсуда. С работы бы её уволили — точно. До этого дня мы с ней не встречались, только изредка созванивались. И вот приезжаю и вижу женщину в гимнастёрке и... без левой руки! Все ясно: фронтовичка... Выход один — бежать. Но куда? В Ейск? Там родители, братья, сестры. Там вмиг нашли бы. Решила: лучше в Днепропетровск, к дочери. Но где взять денег на дорогу? Один билет стоит 400 рублей. А на что питаться шесть дней пути? На что жить, если не удастся сразу устроиться на работу?Потом-то я поняла, что лучше всего было бы прийти к Баеву и покаяться. Человек он был добрый, простил бы меня...

Судья Баев... Зинаида Григорьевна до сих пор чувствует свою вину перед ним. Если бы он остался жив, может быть, простил бы её. Хотя простить мог только в том случае, если бы признался перед самим собой, что стоял не только на страже закона, но и на страже беззакония, что проявлял не только справедливость, но и чёрствость.

— Я самая настоящая мошенница! Для того чтобы сбежать, нужны были деньги. Тогда я выписала чек на полторы тысячи рублей, пошла в банк и получила. Спускаюсь со второго этажа банка по лестнице, держу в руке пачку тридцаток и думаю: а ведь рано или поздно поймают и будут судить не за то, что освобождала несправедливо осуждённых, а за то, что сняла со счёта эти проклятые деньги...

Конечно, лучше бы делать добрые дела только чистыми руками. Именно так и поступала Левицкая. Ей хватило характера рисковать два года подряд. Но в день «горения», к которому она, казалось бы, должна была морально подготовиться, ей изменили силы. Она испугалась. Не за себя — за сына.

Она стыдится, что взяла полторы тысячи, тогда как по должности имела право снять со счёта гораздо больше. Взяла ровно столько, сколько требовалось, чтобы продержаться рядом с сыном ещё год.

В Днепропетровске Левицкая устроилась на работу под своей девичьей фамилией Роговая. На привычную должность делопроизводителя и секретаря-машинистки. Причём не куда-нибудь, а в областное управление юстиции!

Прошёл месяц, другой, третий. Можно только догадываться, почему отлично организованная машина сыска в этом случае работала медленно. Вероятно, никто не предполагал, что она осмелится продолжать работу в юстиции. Вероятно также, что Баев и другие руководители Иркутского областного суда, боясь ответственности, какое-то время скрывали серьёзность происшедшего.

Как бы то ни было, прошёл почти год, прежде чем Зинаида Григорьевна снова ощутила, как земля уходит из-под ног. В сентябре 1952 она прочла в секретной почте бумагу, где было написано: «Разыскивается Левицкая Зинаида Григорьевна...» и высказывалось запоздалое предположение, что она может работать в органах юстиции.

Дома ждало другое тревожное событие. Хозяйка дома сказала, что Витя ещё не приходил из школы. Наступил вечер — сына не было. Прошла ночь. Левицкая решила идти в милицию. Но Витя пришёл сам. Помятый, грязный, голодный. Его взяли прямо из школы и всю ночь допрашивали: фамилия матери, откуда приехали? Мальчик совсем не умел врать...

Левицкая тщательно оделась, попрощалась с сыном и сделала то, к чему готовила себя этот год, — пошла к областному прокурору и рассказала о себе всю правду.
— Идите домой, — сказал прокурор. — За вами придут.

— Я была дома, гладила Вите постиранные вещи. Вошёл парень в гражданском. «Можно счетчик провёрить?» Я на него смотрю с укором: что же ты мне голову морочишь? Он понял. Показал удостоверение: «Собирайтесь». Я уже была собрана. На улице ждал ещё один. Шли пешком. Беседовали, как добрые знакомые. Я шла и радовалась, что отправила сына к его другу, что не видел, как его мать забирают...

Витя пришёл под вечер и всё понял. Потом появились какие-то дяди и все унесли. Тройник торчал в розетке, и тот забрали. Несколько дней Витя скрывался у своего друга: боялся, что его тоже заберут. Потом пошёл к следователю Ускову. Следователь был добрый, велел отдать мальцу одеяло, подушку, наволочку, простыню. Потом отвёл Витю в детский дом. Это всё, что он мог для него сделать. А Витину маму отправили в Москву. В столице очень хотели посмотреть на Левицкую. В органах не сомневались, что она действовала не одна, что за ней стоит целая организация.

«Кто вы, Левицкая?» Сначала этот вопрос был задан в скрытой форме. Зинаиде Григорьевне велели написать во всех подробностях историю своей жизни.

Бутырка. Камера восемь квадратных метров. Кровать на день убиралась в стену. Ходи, думай. Потом садись и пиши. Пока пишешь, сидеть можно. Как только напишешь, табуретка уйдет в стену вместе с кроватью. С одной стороны, спешить не следовало. А с другой... На завтрак — кусок жирной селедки и ни капли воды, на сутки — 200 граммов хлеба.

«Родилась в 1911, — писала Левицкая. — Отец — кузнец. Мать — домохозяйка. Вступила в комсомол. Закончила Ейское педучилище, потом — двухгодичную школу ЦК комсомола в Одессе и курсы парашютистов. Была участницей первого в стране физкультурного парада... Встретила офицера-политработника Левицкого Василия Фаустовича, вышла за него замуж. Уехали в город Ленинакан. Работать по специальности — учительницей начальных классов — не брали: не знала языка. Взяли машинисткой в штаб 20-й горнострелковой дивизии, где служил муж. Потом работала в Ленинаканском горкоме партии, особом отделе СМЕРШ 4-го Украинского фронта, Военной прокуратуре Прикарпатского военного округа. Осенью 1941 года, когда фашисты брали город за городом, вступила в партию. Муж погиб на фронте...»

Следователь Фёдоров разослал во все концы запросы, а сам, не дожидаясь ответов, начал добиваться своего.

— Я поняла, что он пытается приписать мне связь с какой-то организацией. Он отказывался верить, что я могла действовать в одиночку. Мучил меня вопросом, откуда у мужа такое странное отчество «Фаустович». Я объясняла: покойный муж родом из Варшавы. «А как ваш муж попал в Союз?» — допытывался Федоров. «Так ведь до революции Польша была в составе России!» «Ну, это еще надо проверить...» «Убейте, не скажу больше ни слова, пока не дадите другого следователя», — не выдержала я. И представьте себе, дали!

Потом я поняла, почему другой, молодой следователь отнесся ко мне иначе. Давал спать и не приписывал мне никакую организацию. Как юрист, он был, наверное, пограмотнее Федорова. И когда изучил мои «определения», когда увидел, что я применяла для освобождения людей не совсем те статьи, какие следовало, он понял, что я в юриспруденции самоучка.

Но и другой следователь понимал не все. «Ну почему вы, Левицкая, это делали? Не для протокола, для себя хочу получить эти объяснения».— Муж моей сестры Марии парторг Таганрогского авиазавода Василий Иванович Кудинов в 1937 похвалил Троцкого как оратора. Ему дали за это десять лет. Посадили как жену «врага народа» и Марию. В 1946 году, после моих настойчивых ходатайств, сестра была освобождена и этапирована в Ейск. Как спецпереселенке, ей не давали работу, раз в месяц она должна была являться в военную комендатуру. За что? На Кудинова пришло извещение: «Умер в Ростовской тюрьме в июле 1941 года». Такой здоровый мужик и умер?! Я не верила. Как не верила и в то, что он был троцкистом. И не ошиблась: в 1956 году Кудинов В. И. был реабилитирован.

А еще рассказала Левицкая молодому следователю, откуда у нее взялась жалость к осужденным за мелкие присвоения. До тошноты насмотрелась она на тех, кто присваивал не по мелочам. Знала военного деятеля, который жил в замке из пятнадцати комнат, обставленных мебелью, «импортированной» на служебном самолете «Дуглас» из некоторых сопредельных стран. Сыновья этого деятеля летали на военном самолете загорать в Крым, а молодая жена демонстрировала комплект импортных шубок: норковую, беличью...

Потом было дело о торговле горючим. Только это горючее ниоткуда не ввозили. Наоборот, отправляли из нашей страны. Потом... «Хватит!» — сказал Молодой следователь.

Следствие закончилось. История Левицкой вызвала в органах большой переполох. Проверяли, не сидят ли в других судах подобные ей. Судить ее решено было в Иркутске коллегией Верховного суда Бурят-Монгольской АССР.

Для заседания был выбран вмести- тельный актовый зал областного суда. Но и этого помещения оказалось мало.

— Неудивительно. В те годы в сибирских городах судимым был чуть ли не каждый третий взрослый. Люди освобождались и боялись возвращаться туда, откуда их привезли. Или отбывали ссылку. Или их не прописывали в других городах. Желающих посмотреть на меня хватало. В зале было страшно жарко. Люди обливались потом. Народ стоял и возле здания суда. Мальчишки висели на деревьях. Когда меня вели в здание, кто-то протянул мне булку белого хлеба. Вид у меня после Бутырок был неважный.
— Это Вы подписывали определения? — спрашивали в суде Баева.
— Я, — отвечал Баев.
Это вы ставили гербовую печать? — спрашивала судья заведующую секретной частью облсуда.
— Я.
— Это вы отправляли определения фельдсвязью? — спрашивала судья начальника экспедиции.
— Я.
— Это вы освобождали заключённых? — спрашивала судья начальников лагерей.
— Я, — отвечал каждый из начальников.
— Тогда скажите, чем занималась Левицкая? — с пафосом спрашивала судья.
В самом деле! Подпись не подделывала. Печать не изготовляла. Одно только подсудное деяние — печатала «свои» определения. Все остальное «делала» спешка, пренебрежение людскими судьбами, барахтанье в гигантском потоке дел.
В суде участвовали пятнадцать свидетелей. Часть тех, кого освободила Зинаида Григорьевна.
— Вы знаете эту женщину? — спрашивала судья, показывая на Левицкую.
— Нет.
— Как так? Она же вас освободила!
— Меня освободил Иркутский областной суд, — отвечал каждый из свидетелей.
— Не помню, что говорил государственный обвинитель. Поразило только, что он ни разу не назвал меня ни мошенницей, ни авантюристкой. В заключение сказал, мол, хорошо, что Левицкая проработала в облсуде всего два года. Если бы больше, она бы нам половину Колымы распустила бы. И вменил мне в вину освобождение более сотни заключённых. Я ещё подумала: как же они подсчитали?..

Приговоры тогда умели писать. Слышу: «освобождала врагов народа, подрывала устои». Думаю: так меня расстрелять мало. Может, и расстреляли бы, но смертная казнь после войны была отменена. Двадцать лет лишения свободы. Пять лет высылки. Три года поражения в правах. Конфискация имущества. Возмещение материального ущерба. Исключение из партии.

Выслушав частное определение в отношении лиц, «прозевавших» Левицкую, Баев упал. Сердце... На другой день он умер.

Сын закончил школу с серебряной медалью.

— Решил поступать в Ростовский юридический. А его спрашивают: где родители? Он отвечает: «Мама сидит». «Забирай документы». Поехал в Ленинградский институт имени Герцена. Ему и там от ворот поворот. Он — в Ялтинский педагогический. Снова отказ. Я ему пишу: ты не говори про меня. А он: что же мне говорить? Что мама умерла? Потом, когда отказались принять документы в Черновицком университете, Виктор пошел в обком партии. И там нашелся человек, позвонил ректору и велел допустить до приемных экзаменов. Ну, а дальше сыну не надо было помогать. Окончил университет с отличием. Сейчас он профессор.

Сколько ни хлебнула горя Зинаида Григорьевна, краски жизни не разделились для нее на одни только черные и белые цвета. Помнит не только плохое. Помнит, как помог добрый человек ее сыну выбираться в люди. Как ректор Днепропетровского технологического института в своем кабинете кормил ее дочь принесенными из дома обедами. Как один из надзирателей в Бутырках, улучив момент, подбрасывал ей куски хлеба. С каким нескрываемым уважением относился к ней начальник лагеря в селе Плишкино, последнем лагере, где она побывала за годы заключения. Но особенно запал в память случай в Иркутской тюрьме 27 марта 1953 года. Дверь камеры отворилась, вошли двое офицеров. И Левицкая увидела, как один показал другому на нее. Тот, что был чином повыше, попросил Зинаиду Григорьевну подойти и тихо спросил, сколько лет ее сыну. Услышав ответ, с сожалением произнес: «Не пойдет!» Под амнистию попадали прежде всего женщины, у кого были дети не старше 12 лет.

Но Левицкую милость обошла не полностью. Срок был сокращён наполовину. А потом, в конце 1953, она написала Маленкову, и ее освободили.

Ехал я в Ейск с легкой тревогой. Всё-таки около 80-ти Зинаиде Григорьевне.

— Зинаида Григорьевна работает в парке, — сказала соседка.

— Где я мог бы увидеть Левицкую? — спросил я в конторе парка.

— Как где? Будто не знаете! Туалеты прибирает, где ж еще?

— Напрасно тревожились, — сказала она мне. — Отец мой прожил до 93 лет, мать — 107. Чувствую себя прекрасно. Освободилась я, поехала к дочери. Дочь в это время работала в Красноярске. Ну, я — к ней. Таскала раствор на стройке. Потом устроилась воспитателем в общежитие, где жила с Валей. Одновременно работала уборщицей в школе, почтальоном. Потом вернулась в Ейск. Устроилась машинисткой в отдел народного образования горисполкома. Получала 300 рублей. А за квартиру платила 150. Когда судимость с меня сняли, решила в партии восстановиться. В горисполкоме как получили из Иркутска копию приговора, за голову схватились: кого приняли на работу?! Я говорю: товарищи дорогие, неужели после XX съезда у вас мозги не стали по-другому работать? Меня даже слушать не хотели. Молотов в годы правления Черненко восстановился в партии. А у меня не получилось...

Дело Левицкой в архивах не сохранилось. Эта история написана в основном с её слов...

В 1953 её судили два суда. Выездная сессия и суд людской. Один назначил ей 20 лет и массу других кар. Другой полностью оправдал. Сегодня, когда появилась возможность рассказать об этом необычном деле, Зинаида Григорьевна Левицкая как бы снова предстанет, на этот раз перед всеобщим, человеческим судом.

Знаю, защитники скажут: она преступала закон не ради себя, а ради других. Знаю также, что найдётся немало обвинителей. Один уже заявил мне: если она такая отчаянная, должна была, чувствуя угрозу разоблачения, покончить с собой, но денег на спасение не брать!

Что ж, давайте ещё раз разберёмся, в чём виновата Левицкая, в чём нет. Но, независимо от вердикта, пусть это дело хранится в нашей памяти. Вместе с умением сострадать и бороться с жестокостью.

Виталий Ерёмин.
персона:
person:
Баев С.И.
Stephen I. Bayev »

Светлана Иванова
оформление:
тема:

Кудинов В.И.
Basil I. Kudinov »

посвящённый предмет: